Публикуем быль-легенду в шести частях о корнях Александра Вампилова, созданную писателем Цеценом Балакаевым (г. Санкт-Петербург).

Посвящается тем, кто рождается не от плоти, а от вихря.

Многие думают: писатель – это тот, кто книжки пишет. Глупость. Писатель – это тот, в ком кровь предков начинает говорить на языке, которого при жизни они не знали.

Вот про это я вам и расскажу.

Садитесь ближе к печке. Огонь сегодня тревожный – мечется, будто чует, о ком речь пойдёт. За окном Кутулик спит, только собаки перелаиваются да звёзды над горою Берестенниковской висят – крупные, как рыбий глаз.

 Часть первая. Четыре ветра в одной колыбели.

Александр Вампилов родился на стыке миров. Он сам этого не знал – маленький, сопливый, бегал по посёлку, собак бездомных собирал. Но в нём уже гудели четыре ветра. Четыре стихии. Четыре правды, которым не место в одной душе.

Первый ветер – из Тибета. Через деда Вампила, ламу. Через имя, которое значит «распространяющий могущество духа». Вампил не просто служил в Аларском дацане – он умел останавливать внутренний шум. Смотреть на звезду и видеть в ней не точку, а целую жизнь. Этот дар – тишины, созерцания, пронзительного внимания к детали – через поколения упал в Санину кровь. Отсюда в его пьесах эти паузы, когда ничего не происходит, а зритель плачет. Потому что в паузе – вся жизнь.

Второй ветер – из степи. От хонгодоров, пришедших из Монголии в конце шестнадцатого века. Кочевников, для которых небо – крыша, а земля – кошма. Эти не строили домов навечно, не цеплялись за вещи. Отсюда в вампиловских героях эта странная лёгкость – и одновременно тоска по дому, которого нет. Они всё ищут что-то, а чего – сами не знают. Как будто в крови осталась память о вечном переходе. О том, что счастье – не там, где ты стоишь, а там, куда идёшь. Но идти – устал.

Третий ветер – из ризницы. От Копыловых, священников. От деда Прокопия, чьи проповеди в Иркутском кафедральном соборе заставляли плакать самых чёрствых купцов. От бабушки Шуры, которая стала для Сани второй Ариной Родионовной – читала сказки, учила играть на мандолине, шептала молитвы. Отсюда в его пьесах этот странный свет, этот непрошеный стыд за чужую боль. Православие – религия вины и прощения. Вампиловские герои всегда виноваты – и всегда прощены. Зрителем. Богом. Автором, который плачет над ними, как над собственными детьми. Которых у него не было.

Четвёртый ветер – из тайги. От эвенков, которые жили рядом, чьи духи-мэнэвкэны прятались в каждом кедре. От их умения слышать тишину, различать шорохи, не навредить живому. Саня собирал бездомных собак – это от них. «Душа – как береста, – говорили эвенки. – Если её согнуть – трещит. Если согреть – поёт». Он умел согревать. Этому не учат в институтах. Этому учатся у старух, которые шепчут над больным зубом, у охотников, которые перед выстрелом просят прощения у зверя.

Четыре ветра. Тибет, степь, ризница, тайга. Сплелись в одном человеке.

Обычно такое несовместимо. Обычно такие люди сходят с ума или уходят в запой. А Вампилов – написал «Утиную охоту». Где нет ни одного монгола, ни одного ламы, ни одной молитвы. А они там есть. В каждом вздохе.

 Часть вторая. Акт милосердия, которого не могло быть.

Теперь про женщину, которую забыли.

Марию Мохосоеву – первую жену Валентина Вампилова. Мать четверых его дочерей.

Она была красавицей. В округе её так и звали: «красивая Маня». Степенная, серьёзная, величавая. Рукодельница – мастерица на все руки. Только грамоты не знала: по слогам читала, а писала – лишь расписываться умела. Но это не помешало ей потом стать членом правления колхоза, депутатом районным, стахановкой. Трижды на Всесоюзную выставку в Москву ездила.

Когда Валентин сказал ей, что полюбил другую – учительницу Анастасию Копылову, – Мария не закатила скандал. Не пошла в сельсовет. Не прокляла.

Она сказала: «Вы – учителя. У вас много общих интересов. Ему с тобой будет лучше».

И отпустила.

И потом: баран – пополам. С охоты дичь – чётным числом, чтобы в оба дома поровну. Дети ездили от одной матери к другой на санях зимой, на телеге летом.

Это не просто «акт великого милосердия», как написали в одной умной книжке. Это – разрыв шаблона. Человеческая природа так не работает. А тут – сработала.

Что это было? Буддийское не-привязывание? Православное всепрощение? Эвенкское «не забирай больше, чем нужно»? Или просто – любовь, которая выше ревности, выше обиды, выше самой себя?

Не знаю. Но этот поступок вошёл в Санину кровь. Отсюда в его пьесах эти женщины, которые прощают то, что простить невозможно. И не гордятся этим. И не жертвуют собой. Просто – прощают. Как дышат. Как будто по-другому – нельзя.

 Часть третья. Сон про Толстого. 

Валентин Никитич, отец, незадолго до рождения Сани написал жене. Письмо сохранилось. Слушай:

«Дорогая Тася! Ну, как твои дела? Я уверен, всё будет хорошо. И вероятно, будет разбойник – сын, и боюсь, как бы он не был писателем, так как во сне я всё вижу писателей. ...С самим Львом Николаевичем Толстым искал дроби, и нашли. Второй раз в Черемхове, ночуя в доме знакомого татарина, я во сне пил водку с Максимом Горьким и целовал его в щетинистую щеку. Боюсь, как бы писатель не родился... Не назвать ли его Львом или Алексеем? У меня, знаешь, вещие сны...»

Обычный человек увидел бы во сне что-нибудь про огород, про начальника, про покойника. А этот – про Толстого и Горького. Ищет с Толстым дробь – то есть охотничью, земную, конкретную – и находит. И целует Горького в щетинистую щеку – то есть в живого, в простого, в своего, в человека, который из низов вышел.

Отец был учителем словесности. Он знал, что рождает не сына – а судьбу. И назвал его Александром. В честь Пушкина. В год столетия Пушкина.

Пушкин – гений и опальный. Пушкин – убитый на дуэли. Пушкин – которого при жизни не понимали, а после смерти поставили на пьедестал, да так, что и не разглядеть.

Валентин не хотел этого пророчества. Но оно сбылось.

Саша Вампилов прожил 35 лет. Утонул в Байкале. При жизни не был признан так, как после смерти. Его пьесы ставили через пень-колоду, переписывали, запрещали. Он курил папиросу за папиросой и молчал. Что тут скажешь, если сбывается отцовский сон?

Отец не увидел этого. Его расстреляли в 38-м, когда Саше было несколько месяцев. Валентину было 39. Успел написать письмо про Толстого – и всё.

Но сон – передался.

 Часть четвёртая. Женщина с костяными шпильками. 

Анастасия Прокопьевна, мать, была математиком.

Это важно. Не просто «учителем математики», а человеком, для которого мир – порядок, цифры, чистота. Она входила в класс – и разноголосая ребятня затихала. Потому что в голубых глазах горел живой огонёк, в жестах чувствовалась энергия. Потому что она никогда не повышала голос, никогда не унижала чужое достоинство.

Её ученик, писатель Раднай Шерхунаев, запомнил её причёску на всю жизнь: пышные светлые волосы заколоты сзади красивыми костяными шпильками. «Мы до сих пор помним эту её причёску, простую и привлекательную», – сказал он.

Она была из рода священников, но любила точные науки. В ней жила двойственность: вера и доказательство, чудо и аксиома. Её отца расстреляли по 58-й статье – «контрреволюционная деятельность». Её мужа расстреляли по обвинению в панмонголизме. Её сын Володя умер от порока сердца, сказав на рассвете: «Мама, я сегодня умру. Ты не плачь, у тебя ещё дети есть». Её сын Саша утонул в Байкале.

И она не сломалась.

Она держала дом, детей, школу. Она работала учителем, завучем, инспектором отдела образования. Она шептала по ночам: «Ом мани падме хум» – и крестилась. И по-эвенкски: «Дюлэ, дюлэ, верхнее стойбище, прими мою боль, рассей её как туман над Кутуличанкой».

Она научила Саню главному: страдание не повод для истерики. Страдание – материал. Из него можно построить дом. Или пьесу.

Отсюда в его произведениях эта странная сухость, за которой – океан слёз. Герои не рыдают. Они молчат. Они пьют водку, курят, смотрят в окно. И зритель плачет за них. Потому что молчание иногда громче крика.

 Часть пятая. Легенда о железном ангеле. 

Однажды эвенк-охотник, дед Улукиткан, рассказал мне притчу. Про Романа Вампилова, дядю Саниного, который в Петербурге жил, университеты кончал, восточные языки знал.

Роман был учёный. Языки знал – монгольский, тибетский, китайский, японский. Храм буддийский в Питере строил – эскизный проект сам составлял. И вот идёт он по Невскому, смотрит на ангела на Александровской колонне. Ангел – золотой, крылья расправил. Красота.

А рядом мужик местный, прилипчивый, в сюртуке: «Ваше благородие, изволите лицезреть? Весь Питер как на ладони. Европа!»

Роман молчит. Смотрит на ангела. Потом говорит:

– У вас ангел – железный. Холодный. А наш дух – в колодце живёт. Ты его не увидишь, пока не наклонишься да воды не зачерпнёшь.

Мужик не понял. Засмеялся. Роман повернулся и пошёл на вокзал. Вернулся в Аларь. К колодцу. К матери. К своим. Потом говорил: «У них воздух – как стекло. Чистый, да холодный. А у нас – как чай: с травой, с дымком, с теплом».

Вот вам и весь Петербург. И весь Париж. И вся Москва. И весь этот блестящий, образованный, железный мир.

Вампилов – он не из столицы. Он из колодца. Из глубины. Оттуда, где воду не видно, пока не зачерпнёшь ковшом.

Поэтому его пьесы – как вода из того колодца: сначала кажется мутной, а присмотришься – чистая, студёная, из самой сердцевины земли. Поэтому их нельзя пересказать. Их можно только пить.

 Часть шестая. «Старший сын» как боль, которую не залечить .

Саша не помнил отца. Совсем. Ему было несколько месяцев, когда Валентина увели. Он рос без отцовского голоса, без отцовской руки, без «папа» в утреннем крике.

Но в его главной пьесе – «Старший сын» – герой Бусыгин выдумывает, что он чей-то сын. Просто так. Чтобы переночевать. А потом – сам верит в это. И старый музыкант Сарафанов верит. Потому что ему так нужно верить, что после войны, после потерь, после одиночества – вдруг появляется сын. Пусть чужой. Пусть пьяный. Пусть врун, каких поискать.

– Ты мой сын, – говорит Сарафанов. – Я чувствую.

И Бусыгин не уходит. Остаётся.

 Вся пьеса – это крик мальчика, который не успел сказать «папа». Который всю жизнь хотел сказать это слово – и некому. Который видел во сне отца? Не знаю. Может, видел. Может, искал с ним дробь, как Толстой в том вещем сне.

Но сказал – пьесой. И теперь тысячи зрителей в каждом городе, в каждом театре слышат этот крик и плачут. Не потому, что жалко. А потому, что узнают себя. Потому что безотцовщина – она не у каждого, но одиночество – у всех.

 Вместо послесловия. Вихрь.

Ты спросишь: как всё это уместилось в одном человеке? Четыре ветра. Тибетская тишина и умение смотреть на звезду. Степная тоска и вечный переход. Православный свет и проповедь, от которой плачут купцы. Эвенкская береста и душа, которая поёт, когда её согреют. Математическая строгость матери, её костяные шпильки и голубые глаза с живым огнём. Сны отца про Толстого и щетинистую щеку Горького. Акт милосердия первой жены, которая разрубила барана пополам. Колодец вместо железного ангела.

Не знаю. Не умещается.

Но – уместилось.

 И теперь, когда вы идёте в театр на «Утиную охоту» или «Старшего сына» или «Прошлым летом в Чулимске», – знайте: вы смотрите не пьесу. Вы смотрите на то, как четыре ветра сплелись в один вихрь. Как кровь лам, священников, кочевников и охотников заговорила на языке, которого они при жизни не знали.

Александр Вампилов – не просто драматург. Он – узел. В котором завязана Сибирь.

И развязать этот узел нельзя. Можно только чувствовать.

Вот и всё.